ГЛАВНАЯ
НОВОСТИ
БИОГРАФИЯ
ГАЛЕРЕЯ КАРТИН
СОЧИНЕНИЯ
БЛИЗКИЕ
ТВОРЧЕСТВО
ФИЛЬМЫ
МУЗЕИ
КРУПНЫЕ РАБОТЫ
ПУБЛИКАЦИИ
ФОТО
ССЫЛКИ ГРУППА ВКОНТАКТЕ СТАТЬИ

Главная / Публикации / Белла Шагал. «Горящие огни»

В гости

— Башутка, тебе ватрушку или блины? — будит меня трубный голос Шаи.

— Блины? А что еще есть?

— Что еще? Не ребенок, а наказание! Мало ли, что есть! Есть булочки с маком. Вставай, я тебя причешу. У нас сегодня гости, будешь играть в орехи.

— Как ты думаешь, я выиграю? — Это уже шепчет мне на ухо Саша.

Как только папа уходит вздремнуть после обеда, мы располагаемся в гостиной. Братья достают из карманов пригоршни орехов. Все садятся на пол.

— В правой? В левой? В правой? В левой? — Мальчишки трясут кулаками у меня перед носом. Кулаки гремят, как погремушки, и оглушают меня. Я боюсь ошибиться, а братья норовят меня облапошить.

— В левой!

Я стараюсь удержать их руки, чтоб не жульничали.

Кулак разжимается, и орехи сыплются на пол.

Мы бросаемся ловить их. Я ползаю под столом, выгребаю орехи из-под буфета. Они застревают в щелях. Братья свистят сквозь зубы, гоняют орехи, как мячики, и соревнуются, кто первый поймает ногой.

— Эх, запить бы орехи винцом — мечтает молчаливый Аарон, сплевывая на скорлупки, которыми усыпан весь пол.

— Держи, держи, вон куда твои покатился, — Абрашка подталкивает Сашу и сует орехи ей за пазуху.

— Дурак ненормальный! — Саша отбивается и встряхивает платье. Мы с хохотом разбегаемся по дому.

Я захожу в столовую. Стол сияет праздничной скатертью в цветочек, которую не доставали с самой Пасхи. Значит, намечается что-то торжественное, я достаю из буфета приготовленные угощения — пастилу, печенье, миндаль, расставляю хорошенькие новые тарелочки. Доверху накладываю в вазочку варенье. Папа очень любит чай с вареньем. А тетя Рахиль вообще за чашку чая именно с этим, сливовым, отдала бы все сладости на свете.

— Кто должен прийти? Что еще поставить?

— Ух ты! Налетай!

Абрашка вихрем врывается в столовую подскакивает к столу и запускает пятерню в блюдо с пирожками.

— Вот умница! Все уже готово! — На пороге появляется мама, свежая, улыбающаяся. Она подходит к зеркалу с париком в руках и надевает его. Легкие мелкие локоны расправляются и разлетаются как от дуновения ветра. Знаешь, детка, завтра мы сами придем в гости к дяде Бере, — вполголоса, словно по секрету, говорит мне мама, вкалывая в волосы длинную шпильку.

Из всех детей папа с мамой берут с собой в гости только меня.

— Уже звонят! — Я бросаюсь встречать. — С праздником, дядя! С праздником, тетушка! — так и прыгаю вокруг гостей.

Дядя Хаим-Лейб широко улыбается. По случаю праздника его лицо из розового стало почти красным. Но привычная сигара еще не торчит изо рта, как дымящаяся труба.

— Что поделываешь, Башенька? — Добрые глаза тети Рахили тоже улыбаются мне. Это самая близкая из всех моих теть. Я могла прожить у нее все лето, могла запросто заходить к ней хоть каждый день. Сегодня ее не узнать в расшитой стразовыми висюлькой накидке, такой широкой и длинной, что тетя похожа на живую вешалку. — Осторожно, Башка, оторвешь! А я надеюсь с Божьей помощью, ее еще годик поносить!

— Хотите снять шляпу?

Шляпа сидит набекрень, и мне кажется, тете трудно держать ее на голове. Целая гора лент и цветов — такая тяжесть! Да еще каждый год по цветку прибавляется.

— А мы, тетушка, завтра идем к вам с дядей Бере.

— Знаю-знаю, и ты приходи! У меня для тебя кое-что есть, — шепчет она мне.

— Башенька, успокойся! Почему ты не ведешь гостей? — кричит мама из столовой.

— С праздником, Алта! С праздником, Шмуль-Ноах! — Дядя наконец входит и с таким пылом приветствует моих родителей, словно давно с ними не виделся. Сегодня он даже пожимает им руки, а в будни только кивает с улыбкой.

— С праздником, с праздником!

Папа сидит за третьим стаканом чая.

— Как поживаете, Рахиль? Садитесь. — Гости садятся к столу. — Что слышно в городе? Вы ведь всегда так горячо участвуете во всех делах общины. — В папином голосе сквозит легкая ирония и даже обида на то, что его-то в них так подробно не посвящают.

— Да откуда мне знать? Говорят, что... — И дядя принимается пересказывать городские новости.

Мы слушаем. Даже папа многого не знает. Вот уж, действительно, если бы не дядя, мы бы понятия не имели, что творится в городе.

Дядя говорит без умолку. Счастливый, что его слушают, расходится еще больше. Новости следуют одна за другой, каждая разрастается в целую историю, пока ее не оборвет чья-нибудь брошенная невзначай шутка.

— Дядя, возьмите кусочек торта!

— Вот это, я понимаю, торт! — с набитым ртом восхищается дядя. — Ты выбирала, Башенька? Ну, ты знаток! Вот на кого можно положиться!

Я краснею, как свекла, и прячусь за тетин стул.

— Тетя, попробуйте чернослив, хоть штучку!

Мне хочется закормить ее сладостями. Чернослив сочится медом, так и просится в рот. Но тетя только смотрит на него, наслаждаясь одним видом. Я обхаживаю гостей, предлагаю пастилу, миндаль, но они, кажется, уже утомились, то ли от дядиных рассказов, то ли от угощенья. Они встают со стульев. В передней я подаю тетушке накидку и слегка встряхиваю ее, чтобы зацепившиеся висюльки улеглись на место.

— Ты всегда обожала побрякушки. — Тетя улыбается довольная, что мне так понравилась ее старая накидка, и сконфуженно поправляет обвисшую, бесформенную шляпу.

— С праздником, Алта! Бог даст, скоро увидимся у нас. Башенька, спасибо за угощение!

— С праздником, с праздником! — Мы провожаем гостей до двери.

— Рахиль плохо выглядит. С ней что-то не то. — Мама качает головой, и все молчат.

— Башенька! — зовет меня мама на другой день. — Одевайся! Идем к дяде Бере.

— Что мне надеть?

— Откуда я знаю! Что хочешь.

Я несусь на кухню.

— Саша, где мое синее платье?

— Никуда не делось, вот оно, надевай. А вам черное, хозяйка?

Она помогает нам одеться, ловко застегивает. Одной мне бы не справиться.

— Ты так выросла с прошлого года, Башенька, — по платью видно.

Одетая, причесанная, я смотрю, как Саша расправляет черные кружева на мамином шелковом корсаже. Брошка-звездочка искрится под горлом, крошечные бриллиантовые серьги вдеты в маленькие ушки.

Мама сияет в своем черном наряде, как звезда на ночном небе.

Пусть бы вот так стояла и не шевелилась. Но она поднимает руки, будто крылья, и прикалывает булавкой шляпу. Два прикрепленных сзади черных пера свисают и покачиваются с двух сторон.

Жаль, мне никогда не надеть эту ее шляпу с перьями. Почувствовать бы, как она по-птичьи колышется на голове.

— Ты не видела мой шапокляк? — Папа весь взмок. Он уже надел воротничок и манжеты, и с него довольно. Он бы с радостью остался дома... Как по волшебству, выскакивает из отверстия длинная тулья. Мама обтирает и обдувает ее, чтобы придать блеск.

Папа надевает цилиндр. Я смотрю во все глаза. Он в один миг вырастает и становится похож на стену с черной трубой. Наконец мама с папой выходят за порог. Цилиндр не покачнулся. Мамины легкие перья чуть дрогнули.

— Дети, стерегите дом. Не уходите все сразу, — говорит мама, обернувшись напоследок. Даже в парадном платье она помнит о жуликах.

На улице полно народу, все идут в гости. Черные, коричневые, зеленые, бронзовые туалеты. Приветственно кланяются друг другу плывущие, как парусники, широкие, нагруженные цветами и лентами шляпы. Мама знакома со всеми дамами в городе.

Где же папа? Я ищу глазами его цилиндр. Мужчины шагают каждый особняком, с раздумчивым видом, заложив руки за спину. Иногда, как в полусне, кивают головой. Волнуются густые бороды. Женщины идут медленно. Должно быть, нелегко нести на себе снаряжение из длинного платья и огромной шляпы, украшенной сухими цветами, которые символизируют листву праздника Кущей. Да и новые туфли жмут.

Тротуар узкий. Меня то и дело задевает по лицу широкая расшитая пола чьей-нибудь накидки. Лучше сойти на мостовую, хоть больно ступать по камням, зато никто не толкает. Пока мама не втаскивает меня обратно, я успеваю постоять на окаймляющих дорогу чурбаках и приложить руку к телеграфному столбу. Он так гудит, что страшно: не унес бы и меня вместе с депешами.

— Мама, а где папа? Я его не вижу.

— Чего ты боишься, дурочка?

Я боюсь, как бы в этом неведомо куда текущем потоке женщин мы не прошли мимо дядиного дома.

— Мама, идем скорей, папа нас, наверно, ждет. — Я тяну ее за рукав.

— Да мы уже пришли. — Мама останавливается перед открытыми настежь воротами. Я бросаюсь во двор и сразу подбегаю к дядиному окну. Да, папа сидит за столом и уже пьет чай.

Нас встречает тетя Мейре. Статная, пышная, похожая на могучую ель. От нее пахнет сладкими духами.

У нее вытянутое веснушчатое лицо, рот с крупными зубами, маленькие, похожие на блестящие угольки, глазки.

— С праздником, Алтенька! Рада видеть вас, хвала Господу, в добром здравии! Раздевайся, Башенька! — Слова сыплются с ее губ вперемешку с трескучим смехом.

— У тебя орехи есть? — раздается хриплый шепот над самым моим ухом.

— Пошли скорей играть! — возникает другой двоюродный братец.

Бомбке и Сёмке, краснолицые и круглые, похожи на два пузатых барабанчика. Карманы их набиты орехами. Они так орут, будто запихивают свои орехи мне в уши.

— Дети, тише! Дайте нам передохнуть. Что у вас за шум? Невозможно разговаривать! — одергивает нас тетя Мейре.

Бомбке и Сёмке гримасничают и подмигивают мне у нее за спиной. Но тетя вдруг проворно поворачивается и, удерживая меня за руку, приказывает сыновьям:

— Марш отсюда! Идите гулять во двор! — И, отгоняя их от меня, выпроваживает вон. — А ты, Башенька, заходи! У меня столько вкусного. Надо же всего попробовать! — Она смеется, все знают, что я сластена.

Сижу и уныло жую миндаль. Мне ужасно скучно. Комнаты у тетушки тесные, мы все стиснулись вокруг стола, впритык к окнам и стенам, так что не повернуться.

Дядя Бере — молчун. Он тут младше всех, но выглядит намного старше жены и дяди Хаим-Лейба. Волосы его так белы, как будто на голову накинуто свежевыстиранное покрывало. В тихих черных глазах затаилась улыбка. Длинный красный нос, вялые губы. Густые мохнатые брови. Дядя боится вымолвить слово. Верно, считает, что все вокруг умнее его. Сидит, как застенчивая девушка, и заливается румянцем, если его о чем-то спросят. Поэтому беседа за столом не клеится. Только тетя Мейре не закрывает рта.

— У вас остынет чай, Алта! Возьмите варенья, реб Шмуль-Ноах! Вы ведь любите мое варенье Алтенька, попробуйте печенье! Это моя гордость. Башенька, ты доела миндальный крем? Хочешь кусочек пирога?

— Нет, спасибо, я больше ничего не хочу.

— Как это ничего? Уж не заболела ли ты, Боже сохрани? Тебе нехорошо? Тетя обеспокоенно суетится вокруг меня.

А я сижу размякшая, отупевшая. За окном двоюродные братья швыряют друг в дружку орехами.

— Мама, пойдем домой! — вырывается у меня, и я со стыдом прижимаюсь к ней.

— Почему тебе вдруг захотелось домой? Впрочем, пора уже собираться.

— Куда вы спешите, Алтенька? Магазин ведь не открывать, — удерживает тетя.

— Все равно, уже поздно! Пока вернемся...

Все выкарабкиваются из-за стола.

И тут-то, когда гости уходят, дядя Бере выходит из оцепенения и заводит какой-то длинный рассказ.

Но я уже во дворе.

— Дура, почему ты не пошла с нами играть? Просидела там, что ли, к пирогам прилипла?!

Бомбке и Сёмке обстреливают меня пустыми скорлупками. И я убегаю, будто в меня летят горячие угли.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

  ??????.??????? Главная Контакты Гостевая книга Карта сайта

© 2020 Марк Шагал (Marc Chagall)
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.